СТАВРОГРАД СТАВРОГРАД 
 Другой город
Автор и исполнитель Сергей Ставроград в содружестве с разными музыкантами. Как сюда попасть

АВТОБИОГРАФИЯ. O техникумe (11)

11 На следующий год я, по совету и уговору Веры Ивановны пошла в Лесомелиоративный техникум. Мама просила меня пойти снова в Художественное училище, но я уже не хотела. Во мне что-то перегорело. И я бросила рисовать вообще. Позже, уже учась в институте, я пошла в художественную студию для взрослых. Там был очень хороший руководитель – Гельмгольц. Я с удовольствием ходила туда года полтора, но потом в институте стали начинаться занятия с 4 вечера до 11, а в студии занятия начинались с 7 часов вечера, и я бросила ходить туда, и, что самое интересное, я потом больше никогда не рисовала. Видимо, действительно это не было моим призванием. А что было моим призванием, я до сих пор не знаю. И прожила я, вообще, чужую жизнь, хотя не могу сказать, что прожила её плохо. Но на своей работе я никогда не чувствовала, что это – моё. Мне часто было жалко, что я не училась в Архитектурном институте, так как тогда, возможно, это бы стало моим. И что уж тут винить Веру Ивановну. Когда у человека нет своей головы на плечах, воли и стремления, все вокруг будут виноваты. А Вера Ивановна, изрядно помучив нас, внезапно исчезла, оставив у нас какие-то тряпки, какой-то чемодан, который оказался пустым, какие-то мелочи. Дней пять после её исчезновения мы ходили радостные, а потом испугались, что её где-то убили, или она где-то в больнице. Мы с мамой долго думали, что нам делать и решили заявить в милицию. Но милиция нас опередила – они сами пришли к нам. Оказалось, что она наодалживала большие суммы на 2-3 дня у почти, что десятка людей и исчезла. Пострадавшие стали разыскивать её по месту работы, но она там уже неделю не появлялась. Заявили в милицию, а те пришли к нам, хотя она не была прописана у нас, но на работе знали её адрес. Но её так и не нашли. У нас делали обыск и тоже, естественно, не нашли. Меня даже возили прямо из школы – на машине на допрос в КГБ, не знаю, как это заведение тогда называлось, и следователь долго пытал меня, почему мы её пустили, сколько она нам платила, почему не прописали, кто к ней ходил и где мой папа. Я прекрасно понимала, что он и сам знает, где мой папа, но сделала вид, что я этого не понимаю, я, сделав большие глаза, сказала ему, что мой папа «враг народа», а мама нет. И что Вера Ивановна грозилась сказать «где надо», что моя мама тоже «враг народа», и поэтому мы её пустили, и что она нам ничего не платила, а наоборот мы на неё работали. А он ответил: «Она, стерва, скрывалась от правосудия, так как у неё муж служил белогвардейцем, и теперь его разоблачили и её тоже.» И мне стало жалко её. Я поняла, почему она исчезла. На том и закончилась история с Верой Ивановной. Длилась эта история года два, и очень сильно состарила и измучила маму. С того времени у нас мамой началось потепление в наших с ней отношениях. В восьмом классе я уже училась очень хорошо и могла бы учиться дальше. Маму долго уговаривали не забирать меня из школы, так как у меня хорошие математические способности, но мы не могли этого себе позволить, мне надо было поскорее иметь хоть какую-нибудь специальность, чтобы работать и помочь маме. В Лесомелиоративный техникум я пошла потому, что мне было всё равно куда идти, а Вера Ивановна очень хвалила его и эту специальность. Я никогда не жалела, что пошла туда. Это были самые замечательные годы моей жизни – во время учёбы в техникуме. Я сдала вступительные экзамены в техникум на все пятёрки и с тех пор все годы училась только на отлично, получала всегда повышенную стипендию и очень гордилась этим. Учиться мне было очень интересно, так как все педагоги, за некоторым исключением, оказались очень молодыми. Это был, так называемый, «десант» из Воронежского Лесотехнического института – семь человек, приехавшие все вместе после окончания института по направлению. Они все были старше нас всего лишь на 8-9 лет. Все увлечённые, экспериментирующие, весёлые, интересные, красивые и внешне почти совсем от нас не отличающиеся. Это было так здорово! Мы все, а среди нас учились и 19 и 20 летние. Мы сходу влюбились в них, во всех сразу. Эта любовь к ним сохранилась на всю жизнь. Мы смотрели им в рот, всё, что они нам преподавали, усваивалось мгновенно. У нас стали проводиться: вечера, какие-то диспуты, соревнования. Сразу же были приглашены прекрасные тренеры и открылись спортивные секции: футбол, волейбол, велотуризм и альпинизм. Наши мальчики повалили в эти секции. Проводилось очень много соревнований. И однажды велотуристы отправились в велопоход Ташкент – Самарканд. Каждый день оттуда шли по почте отчёты о пройдённом расстоянии. Ребята, отправившиеся в этот поход, были все как на подбор: рослые, красивые, сильные весёлые. Их отчёты были интересными и очень смешными, с фотографиями. И было решено все отчёты немедленно отправлять в «Комсомолец Узбекистана». И там стали каждый день печатать эти отчёты. Мы читали их всем техникумом. Болели за наших ребят, радовались вместе с ними, смеялись, рассказывали друг другу, если кто не успел прочесть. Среди велосипедистов был и мой будущий супруг. Почти вся наша группа после окончания техникума поступила в институт и почти все потом работали по специальности – кроме меня. Но об этом потом. Во время вступительных экзаменов в техникум мы все перезнакомились и подружились. Конечно, это были очень разные люди. Были совсем взрослые. Одному мужчине было 32 года, а одной женщине 30. Но в основном это были девочки и мальчики 13-16 лет. Мне было уже 15. В большинстве – это ребята из районов и маленьких городков, в общем, сельские жители и несколько человек из Ташкента. Они немного отличались от городских, но не сильно. Мне они все очень понравились. Я ведь раньше училась только с девочками. Тогда были отдельно женские и мужские школы. У меня не хватало опыта общения с мальчиками, и мне было очень интересно за ними незаметно наблюдать. Мне они казались таинственными и непонятными. На экзаменах я сразу подружилась с двумя Лилями. Я с ними дружу до сих пор, при чём уже 3 года на расстоянии, мы пишем друг другу нежные письма и помогаем друг другу как можем. И вот, в связи с этим мне хочется сказать, не всё было так плохо в те годы. Да, конечно, мы все были очень бедны. Общежитие было ужасное – какие-то дореволюционные постройки, возможно бывшие кладовки. Ребята жили по 6-7 человек, все удобства во дворе. Всё это было ужасно, но мы были счастливы. Честное слово. И вот это слово «коллективизм». Оно ведь не такое уж и ругательное. Как хорошо и весело жить интересами коллектива! И как-то чувствуешь себя нужной, без тебя, вроде, всё уже будет не таким, не полноценным. Мы дружили, дружили по-настоящему. Ну, конечно, это заслуга молодых и умных педагогов. Эти молодые ребята – наши учителя всегда потом вспоминали нашу группу. Те незабываемые четыре года, что мы провели вместе и для них стали незабываемыми. Я только там, в техникуме, полюбила природу, да так, что мне и жилось и думалось хорошо и радостно только в общении с природой. Наши молодые наставники сумели сделать для нас эти годы самыми лучшими в жизни. У нас было много «практики», то есть нас каждый год – летом возили не на учебные участки, а в настоящие леса. Многие не знают, что в Средней Азии есть настоящие дивные, густые, а может, уже и нет, дремучие леса – хвойные, где растёт столетняя Арча, огромный Можжевельник, лиственные столетние Платаны, Ореховые рощи, и даже берёза. В этих местах, во всяком случае, это было тогда – 50 е годы: занимали огромные пойменные луга, где трава росла по пояс, и было страшно ходить, так как там водились змеи, необъятные поля тюльпанов – жёлтых, красных, белых. Издали казалось, что полыхает пожар, поляны ирисов и много-много разных цветов. Не полюбить это всё было невозможно. Не почувствовать радости бытия, не заразиться романтикой, не развиться фантазии, не влюбиться, не петь по вечерам у костра, обжигаясь горячим сладким чаем, не мечтать, не смотреть в звёздное небо, не любить ближнего – было невозможно. И всего этого могло не быть, если бы я не поступила в этот техникум. Я долгие годы, просыпаясь, плакала, что всё это уже никогда не вернуть. Любовь витала в воздухе. Мы все были влюблены – влюблены, а не «сексуально озабочены». Мальчики носили нам цветы, грибы, ягоды. Мы разбредались парами – под каждым деревом слышался шёпот и звуки поцелуев. Но, конце - концов, все вновь собирались у костра и пели. Пели часто до утра. Песни были мне все незнакомые, хотя все остальные их хорошо знали. Это были: «Распрягайте хлопцы кони», «Ты ж моя рыбонька, хоть на хвылиночку, выйди коханая в чай», «У меня, ей Богу, денег, куры не клюют!» и так далее. Песни очень красивые и пели их хорошо. Особенно наш военрук – у него был хороший, мягкий голос, он пел под гитару. У нас в доме никогда не пели хором. Раньше приходили друзья моих родителей, были среди них и певцы. Их часто просили петь, они пели, папа им аккомпанировал на фортепьяно. Но мне всегда было как-то неловко от этого пения, так как мне казалось всё это каким-то нарочитым, неуместным в маленькой квартире, было совестно перед соседями. Глупо, конечно, но я, вообще, была такой тогда, всякое проявление внимания к себе мне казалось каким-то неуместным. А здесь у костра это пение было таким органичным, таким прекрасным. И мне казалось, что лес вокруг слушает это пение и, как бы одобряет. Я о техникуме, о годах, проведённых там, могу писать и писать, и никогда не кончить, поэтому, я просто расскажу о том, что дал мне техникум. Вначале о своём первом танцевальном вечере в техникуме. Я всегда считала себя очень некрасивой, в этом была заслуга моей мамы, она всегда говорила: «В кого ты такая уродина уродилась, Нинка?» Возможно, это говорилось в шутку, но я воспринимала всерьёз. И вот первый вечер. Я одела мамину кофточку и юбку, сшитую мной из старого узбекского платья, подаренного мне соседкой, и чувствовала себя очень нарядной. У меня были очень длинные, ниже пояса толстые, очень светлые косы, белое, как говорили, «фарфоровое» лицо и голубые глаза. И я вдруг почувствовала к себе такое внимание со стороны мужской половины техникума, такую заинтересованность, что стало и неловко и удивительно хорошо! Было весело, жарко, необычно, ведь в школе вечера всегда проводились без мальчиков, немного страшно, но удивительно свободно. И вот этот вечер и стал первым моим раскрепощением. Я вдруг утратила скованность, хмурость, неуверенность в себе, стремление спрятаться, уйти в себя. Это было замечательно! Потом, когда я стала учиться только на отлично, появилась уверенность в своих силах, и я стала мечтать и осуществила свою мечту, что я кончу на отлично техникум и поступлю в институт, пускай заочно, так как я собиралась работать. И возникла привычка заниматься всерьёз. Ну, и последнее, в техникуме я научилась уважать других людей, помогать им и думать не только о себе. И ещё, вот что. В наших школах было обязательное вступление в комсомол. Это считалось честью и большим событием в жизни. Обычно это происходило в 14 лет. Однако, когда мне исполнилось 14 лет, меня в комсомол не приняли. Приняли весь класс, кроме меня. Никто не знал почему, все меня об этом спрашивали. Я-то знала почему: дочери «врага народа» не место в комсомоле. Я очень страдала, чувствовала себя отверженной. Стала всех в классе сторониться, никого к себе не приглашала, сделалась хмурой. Я никогда не любила ни пионерские сборы, ни комсомольцев, но тут было дело ведь в другом: я одна не комсомолка. И вот в техникуме меня спросили, почему я не комсомолка. Я сказала: «Я не хочу». Это было плохо. Моя мама забеспокоилась и пошла к завучу техникума, ныне покойному. Он был одним из тех, кто служил в «десанте». Это оказался чудесный, добрый и умный человек. Он был намного старше других. Мама ему всё рассказала. И он ответил: «Сталин сказал – «сын за отца не в ответе», пусть подаёт заявление». А ведь он прекрасно знал, что на самом деле, – ещё как в ответе! Он знал, а может, не знал, что Сталин даже маленьких детей наказывал за их родителей. И вот комсомольское собрание в большом зале. Собрание проводилось в «Клубе связи». Я стою на сцене, и мне говорят: «Расскажи свою автобиографию!» Мне стало так страшно, мне казалось, что сейчас, через 15 минут, все посмотрят на меня с призрением и отвращением, все отвернуться от меня, у меня опять не станет ни подруг, ни друзей, я буду одна! Я стояла, смотрела в зал: «Если так случиться, я покончу собой! Почему, почему все должны знать, что мой папа «враг народа»? Мой папа такой хороший, такой добрый, такой умный, папа, которого я люблю больше всех на свете, которого так любили все его друзья и родные, так уважали, и вдруг он – мой позор?! Нет! Он не может быть врагом народа! Какого народа?! Кому он враг?!» Тут все стали кричать: «Говори, чего ты!» И я сказала: «Моя биография, как у всех. Мы эвакуировались из Одессы. Мы голодали и нуждались, как все. Мы жили в 12 квадратных метрах на балхане вшестером. Мой папа служил на фронте, потом был демобилизован по болезни. Все мужчины в нашей семье были на фронте. А теперь мой папа «враг народа». Я знаю, это ошибка, и я верю, что его скоро оправдают. Вот и вся моя биография». И стало очень-очень тихо. Стало так тихо, что у меня подкашивались ноги. Я думала: «Зачем, зачем мне этот комсомол?!» И тут наш завуч, а он, оказывается, был парторгом техникума, сказал: «Кто за то, чтобы принять Нину Хаэт в комсомол?» И первым поднял руку. И тут стали очень медленно поднимать руки и наши преподаватели. Они ведь ещё тоже были комсомольцами. И за ними вдруг стали поднимать руки все, кто присутствовал в зале. Я этого никогда не забуду. Потом меня принимали в райкоме. И тоже как-то быстро и спокойно. Не знаю, чем это всё объяснить, видимо тем же: в Средней Азии всё было мягче, чем в других республиках. А через несколько месяцев умер Сталин. И тут нужно рассказать, как это было. Мы сидели дома с моей подругой – одной из Лиль. Мамы не было дома. Вдруг мы слышим, во дворе кто-то громко закричал: «Сталин умер!» – и заплакал. Мы с Лилей очень испугались и выбежали во двор. Во дворе уже собралось много людей. Все рассказывали друг другу подробности, многие плакали. Было холодно, шёл дождь. И Лиля мне говорит: «Слушай, пойдём домой». Я смотрю, у Лильки совершенно спокойное и какое-то жёсткое лицо. Я повторила: «Что же теперь будет?…» – «Твоего папу отпустят – вот, что будет», – ответила она так уверенно, что я изумилась. – «Почему?!» – закричала я. – «Дура, – говорит Лилька, – до чего же ты дура!» А она была моложе меня, и никто у неё не сидел, и семья у неё была очень простая. А была она, оказывается, намного умнее меня. А потом, часа через два, мы забыли про Сталина. Лилька говорит: «Давай споём?» Мы запели: «Реве тай, стогнет Днепр широкий». И вдруг – бац! В окно, пробив двойные стёкла, к нам влетел камень. Я испугалась, я не поняла – «Господи, кто это? Почему?» А Лиля говорит: «Это потому, что Сталин умер, а мы поём». И мы перестали петь и снова заговорили о Сталине. Назавтра весь город собрался вокруг монумента Сталину. Этот тридцатиметровый монумент стоял в центре города, в сквере Революции, огромный и страшный, как скала. Вокруг него уже лежали горы цветов и венков. Мы стояли всем техникумом в огромной многотысячной толпе, которую не вмещал небольшой сквер и, которая, растекалась по всем прилегающим улицам. Мы слушали по громкоговорителю речь Берии. Очень многие рыдали. Я тоже попыталась зарыдать, но не поучилось. И я холодно подумала: «Неужели его смерть может повлиять на освобождение папы. Вот бы, здорово, тогда хорошо, что он умер». Я тогда ещё очень мало что понимала, и укорила себя за эти мысли. Сейчас по прошествии лет, всё представляется, конечно, в розовом свете. Всё плохое забывается, а хорошее кажется уж таким хорошим – до приторности. Конечно было и плохое. И самое плохое – это был хлопок. Особенно первый год. Я была сугубо городской девочкой, к сельским работам не приучена, к условиям, в которых мы там жили – тем более. А условия были... Не смотря на заботы наших нянек, педагогов, всё же ужаснее нашей жизни на хлопке трудно было бы что-нибудь придумать. В первый год мы жили в огромном помещении, похоже, – в конюшне. Нам дали очень большие мешки - канары и велели набить их сеном. Это и стало нашей постелью. По два тёплых одеяла мы привезли с собой. Мешки положили прямо на земляной пол, подряд, без просветов. Пока было тепло, было ещё, куда ни шло. Но потом начались дожди, стало жутко сыро и холодно. Маленькие окошки под потолком оказались без стёкол. Мы забивали их мешками с сеном. Потом пошёл снег. В дождь и в снег мы не выходили на поле, но только дождь прекращался, нас выгоняли на поле. Земля, вся промокшая, проваливалась и расползалась у нас под ногами. Обувь и одежда промокали мгновенно, мы все дрожали от холода и хлюпали носами. Хлопка до самых холодов оставалось в те годы много, так как машинами убирали очень небольшой процент. Норма сбора поэтому была очень высокой, а кроме того, нас нещадно обманывали. Еда была скудной и однообразной, но за неё высчитывали из наших горе - заработков. Правда, большинство из нас были на холопке не первый раз, и как-то не так страдали, собирали довольно много, не унывали. Вечерами – для поддержки боевого духа к нам приходил наш куратор. Ему тогда было 23 года. Мы его обожали – он оставался с нами на хлопке бессменно от первого до последнего дня. Он приходил к нам с гитарой, играя нам какие-то незнакомые мне песни, все садились на свои матрацы и пели. Но, если честно, я это время помню плохо, вспоминаю, как кошмар. Я не пела и не сидела. Я приходила с поля, и даже не поев, валилась на свой матрац и засыпала, как убитая. Проспав два-три часа, я вставала и шла умываться. А умывались мы в арыке за конюшней. Когда наступали холода, мы всё равно мылись в ледяной воде арыка. Больше было негде. Раз в месяц нас возили в райцентр, в баню. Выходных не было. Собирала я так мало, что не слезала с «доски позора». Я там была и моя подружка Лиля. И вот однажды наш куратор решил проверить, в чём дело. Ведь все собирали не мене 30-35 килограмм, а многие и по 100 килограмм хлопка. И он, с хронометром в руках, ходил за мной весь день. Я старалась, как могла, ползала на коленях, обдирала руки до крови. Потом они стали у меня нарывать. И в конце дня легла в грядку и заплакала. Я собрала 14 килограмм, а обычно я собирала по 10-11. С этого дня я перестала висеть на «доске позора», и меня оставили в покое. В последствие, уже в институте я могла собирать и по 100 килограмм. Ведь мы ездили каждый год – четыре года в техникуме и пять лет в институте. В этот первый наш приезд я выдержала до конца. Но на следующий год я стала болеть. Оказывается, это была аллергия на дефолианты, но врачи не находили, что я больна, так как температуры не было. Я очень мучилась, и я решилась на отчаянный шаг. Я убежала с хлопка. Это было очень чревато последствиями. Меня могли выгнать из техникума, или лишить стипендии на пол года. Но мне было так плохо, что стало всё безразлично. Я решила, что если выгонят, пойду работать. Это оказалось очень сложным предприятием. Я садилась на какие-то грузовики, ехала с какими-то людьми на дрезине, потом зайцем на поезде. Как-то всё обошлось. Но моё путешествие могло кончиться и не так хорошо. Но мой ангел-хранитель, видимо охранял меня. И вот тогда, во время этого путешествия я испытала второе потрясение, о котором я обещала рассказать, когда писала о том, как я пришла к себе домой после школы, а квартира оказалась пустой, когда родители получили новую квартиру. Была уже глубокая ночь, какие-то люди сидели в поле и ждали дрезину, которая должна была отвезти их на вокзал. Я стала ждать с ними. Было холодно, небо казалось таким же холодным и тёмным-тёмным, без луны, но полным звёзд. И вдруг одна из звёзд сорвалась и мелькнула в небе ярким следом. И мне подумалось – это чья-то душа отлетела, кто-то умер. И вдруг меня поразила страшная мысль: – «А если это мама?!» И такой ужас, такое леденящее, такое жгучее чувство страха и одиночества придавило меня, как скалой. Я просто перестала дышать. Я не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть, я не могла шевельнуть рукой, от ужаса у меня волосы зашевелились на голове – не в переносном смысле. Я до сих пор не пойму, что это было, почему это дало повод случиться такому страшному приступу ужаса? Видимо, сказалось нервное перенапряжение, усталость, неизвестность: как я доберусь домой, что будет потом. В это время пришла дрезина, все бросились к ней, я тоже, хотя не сразу, я побежала со всеми, и отошёл страх. Но с тех пор я поняла, что кроме мамы у меня ведь больше никого нет! Время, пока не вернулся из заключения папа, не прошло даром. Мы с мамой стали друзьями, хотя я, всё таки, всегда любила больше папу. В техникуме тоже всё обошлось, так как и студенты и педагоги видели, что я действительно была больна, и спустили всё на тормозах. Тем более, я училась лучше всех на курсе. В техникуме же я увлеклась альпинизмом, и долго потом ещё ходила в горы, уже учась в институте – вместе со своим будущим мужем. Секцией альпинизма руководил мастер спорта Пётр Карпов, один из первых альпинистов, получивший почётное звание «Тигр снегов». Но о моих занятиях альпинизмом надо писать отдельно. Это для меня целая эпоха. Об этом можно написать целую книгу – это должно быть очень интересно. Но не сейчас.
Добавлено:    Изменено: 09.07.2009    1 471    

Комментарии